Мечта и стихия

Май 9, 2015 в 4:09 пп , Авторские статьи

История посвящается мальчикам и девочкам, которые еще не выбрали для себя профессии и свого пути в жизни. Которые должны понять и поверить в то, что перед ними открыты все пути, но, для того, чтобы это увидеть, нужно уметь мечтать. Ведь мечты сбываются! И еще совсем неважно, где и кем ты работаешь, и какое место занимаешь на социальной лестнице. Главное — как ты это делаешь. Делаешь ты свою работу с любовью и желанием, либо тянешь лямку и отбываешь наказание. Жизнь устроена так, что только с возрастом понимаешь, как важно мечтать, как важно находиться в кругу хороших людей и заниматься любимым делом. Только так можно стать счастливым.

Небо и земля

Мои стихии — небо и земля. Какую из них я люблю больше — не знаю. За что небо можно полюбить? Взрослые люди просто не замечают неба. Утром, когда еще темно, спеша на работу, люди садятся в автомобили, выезжают из гаража, едут по узким улицам в офис, где и проводят весь день под кондиционерами и вентиляционными системами. Вечером их ждет обратный путь, как правило, после захода солнца. Они удивляются, когда при каких-то незапланированных обстоятельствах попадают под дождь, либо слышат раскаты грома. Я и сам несколько лет на заре своей карьеры прожил такой же жизнью. На самом деле грустно, когда годами заключаешь себя в такую клетку. Карьера, власть, деньги, спиртное, какие-то покупки, какие-то приятели… и все это — по привычке. При такой жизни очень быстро становишься старым. Я помню как удивлялся, когда, возвращаясь домой на автомобиле, в свете фар видел на мокром асфальте мокрые разноцветные кленовые листья. Это означало, что уже снова осень. И тут я вспоминал, что не был в отпуске; не помню, как прошли прошлая зима, весна и лето. Так, потихоньку, взрослые, образованные и умные люди превращаются из живых в роботов.

Краткое описание условий технической эксплуатации такого робота примерно следующее:

  • цель применения такого робота — механизма — обогащение работодателя и создание социальных благ;
  • механизм нужно своевременно обеспечивать пищей и водой;
  • после работы механизм должен иметь крышу над головой, нужный температурный режим и возможность компенсировать энергозатраты (это у них называется сном и едой);
  • в связи с несовершенством внешней оболочки, механизм нуждается в дополнительном утеплении (производитель не важен, возможно использование как телогрейки так и пальто от Армани);
  • для репродукции механизм должен при достижении определенного возраста жить вместе с подобного рода механизмом противоположного пола;
  • что бы механизм не задумывался о смысле существования, разработан ряд дозволенных химических препаратов, при употреблении которых путем вливания или вдыхания в компьютерном центре управления механизмом происходят временные нарушения деятельности, временно появляется иллюзия свободы, счастья и умиротворения.

 

Внимание: Для более эффективной эксплуатации и лучшего достижения целей (см. п.1) к механизму важно прививать чуждые живой природе чувства — алчности, честолюбия, гордости, тщеславия, жадности и зависти.

Грустно, правда? Нет, полагаю я — страшно!

Нет ничего романтичнее неба. Нет ничего романтичнее, чем летом в теплую ночь лежать на спине, заложив под голову руки и смотреть на звезды, узнавать очертания созвездий и наблюдать, как пролетают кометы. В полнолуние можно рассматривать Луну и находить на ней материки, подобно земным, представлять себе жизнь на Луне и даже свое место в той жизни.

Здорово найти на небе мигающую звездочку, которая незаметно перемещается по небу. Это самолет. Звука его не слышно, потому что он пролетает в стратосфере — выше 10000 м. Это линейный маршрут, длинной в несколько тысяч километров. Над Днепропетровском это примерно маршрут из Западной Европы на восток. Давайте мысленно зайдем на борт этого корабля, давайте пофантазируем вместе… Рейс Франкфурт — Сингапур. Самолет — Боинг 747. Загрузка борта — три четверти. В основном пассажиры спят, в салоне тускло горит дежурный свет. Кто-то из пассажиров слушает музыкальный канал через наушники, кто-то, закутавшись в плед, смотрит фильмс английским текстом. Наверняка на борту найдется мальчик, который хочет стать пилотом этого самолета. Он мечтает зайти в кабину летчиков и посмотреть — чем заняты пилоты. Вместе с ним мы попадаем в кабину летчиков. Самолетом управляет автопилот. Скорость полета около 900км\ч, еще немного скорости и самолет сможет перейти сверхзвуковой барьер, на что он не рассчитан. В кабине тихо. Слегка слышны потрескивания в наушниках. В это время в кабине пилоты очень не суетно пьют кофе и, для того, что бы меньше хотелось спать, травят друг другу байки из своей летной жизни. Рассказывают всякие истории, может быть и реальные, но все же немного приукрашенные. Линейному пилоту всегда есть, о чем рассказать. За его плечами, как правило, не одна тысяча часов налета и событий интересных было — хоть отбавляй. Спешить с рассказами некуда — впереди еще несколько часов полета в режиме автопилота — надо чем-то заниматься, а между делом посматривать на приборы.

— Летим над Украиной — замечает командир корабля.

— Да, была когда-то авиационная держава, Антоновы у них были неплохие, я на Антонове пять лет в Африке отлетал, — после небольшой паузы поддерживает разговор второй пилот, — В экипаже был пилот-украинец, звали, по-моему, Владимир — парень с юмором. Как-то раз проверяющий с авиакомпании задает ему вопрос: «Отказ часов — ваши действия?». «Покидаю самолет» — отвечает Владимир. Изумленный таким ответом проверяющий: «Как! Почему?» Владимир отвечает: Беда не приходит одна.

 01.norm 02.norm 03.norm 04.norm

 

 

 

В кабине пилотов хохот.

— А вот представь ситуацию — обращается к бортовому инженеру командир: Если перед взлетом мы стоим на полосе, нам дают разрешение на взлет, и за нами очередь из самолетов, а указатель скорости указывает 500 миль в час, — ваши действия?

Молодой борт инженер, восприняв вопрос серьезно, выхватывает со специальной полки руководство по летной эксплуатации, где на странице особые случаи у него заложена страничка, очень быстро просматривает порядок действий при особых случаях. Еще через секунду он понимает, что такой случай в руководстве не описан, все, что написано в РЛЭ, он давно изучил дословно. Ответить, что не знает, он не может, так как, он, пусть и молодой, но зато лучше всех учился в летной академии, сдал много тестов и прошел массу конкурсов, чтобы попасть работать на линейный рейс в такую престижную авиакомпанию! Простой вопрос, а он не может ответить. Ему бы сейчас добраться до схемы приемника воздушного давления… Он краснеет и, запинаясь, начинает говорить:

— Я думаю, что…, ну если… — его лоб покрывается холодным потом.

— Ты еще подумай, — строго говорит командир бортовому инженеру. После чего поворачивается ко второму пилоту и с суровым видом произносит, — тот же вопрос ко второму пилоту!

— Я не знаю, — тихо и смущенно говорит второй пилот, при этом не может понять, чем он не угодил командиру, что тот задает такие сложные вопросы, — я думаю, нужно отменить взлет, внимательно обследовать самолет и устранить причины отказа ПВД, — набравшись смелости, говорит второй пилот.

— Не знаете ни один, ни второй, а ведь стыдно будет, если на этот вопрос ответит стюардесса, — командир нажимает клавишу СПУ, — дежурного бортпроводника ко мне.

Через очень короткое время открывается кабина и заходит бортпроводник — не юная, но очень привлекательная дама, несколько лет отработавшая в авиакомпании. Она одета в сине-белый строгий костюм, на ее голове пилотка, в руках белые перчатки. Зайдя в кабину, она как солдатик вытягивается и, приподняв подбородок, начинает с доклада о том, что на борту самолета порядок, 30 минут назад был ужин, жалоб на самочувствие и обслуживание у пассажиров нет…

— Ответь-ка мне вот на такой вопрос, — перебивает ее командир, — если перед взлетом мы стоим на полосе, нам дают разрешение на взлет и за нами очередь из самолетов, а указатель скорости указывает 500 миль в час, — каковы правильные действия экипажа?

— Нужно выйти из самолета и дать по голове тому, кто дует на ПВД, — лицо бортпроводника растягивается в очаровательной улыбке.

 

05.norm 06.norm 07.norm 08.norm

 

В кабине самолета вновь раздается сильный хохот, а бортпроводник покидает кабину.

Так, не суетясь, и проходит полет по линейному маршруту, который длиться несколько часов. В свое время эти несколько часов складываются для летчика в десятки, сотни, тысячи, а у некоторых и в десятки тысяч часов летного стажа, который авиаторы называют налет.

А в это время вокруг самолета ночь, тьма, безжизненная пустота, одиночество, кислородное голодание и мороз -50. Никому в самолете и в голову не приходит, что за их полетом кроме многочисленных радаров управления воздушным движением наблюдаем и мы…

Небо красиво не только ночью, мало того, оно не бывает не красивым. Оно великолепно на рассвете, днем и на закате. Небо красиво в знойный день, в мороз, во время ливня и смерча. Я люблю небо за чистоту и свежесть, за тепло, за ветер и грозу, за облака и тучи, за солнце и звезды, за гром и молнию. За то, что воздух бывает мягким и жестким, колючим и теплым. Оно бывает ласковым и приветливым, а бывает коварным и убивающим. Такова природа стихии.

Воздух можно ощутить жестким, когда на пилотажном самолете выполняешь вертикальные фигуры высшего пилотажа. Чтобы ощутить жесткость воздуха, нужно максимально разогнать самолет в горизонтальном полете, педали скольжения установить ровно, затем плавным движением, как тетиву лука, начать подтягивать ручку на себя. Самолет интенсивно и очень послушно входит в петлю Нестерова. Ощущения летчика передать тяжело. Эмоционально это восторг! Земля быстро уходит из под ног за спину, перед лицом быстро появляются облака, которые, в свою очередь, тоже спешат за землей и скрываются под ногами за спину. Голову вдавливает в подголовник. Затем ощущаешь, как все тело вдавливается в сиденье. Сначала это приятно, затем тяжело. Руки лежат на органах управления, и оторвать их не возможно. Такое впечатление, что даже тяжело закрыть или открыть глаза. По прибору наблюдаешь растущую перегрузку: +3, 4, 5 G. Это означает, что масса твоего тела увеличилась в пять раз. В это время я ощущаю, как останавливается мое сердце и мне не хватает воздуха. А еще через мгновение сердце начинает биться вновь, сначала одним сильным ударом, затем одиночными, а затем ритм сердцебиения постепенно возвращается в норму. Летчик понимает, что если еще немного подтянуть ручку, то можно потерять сознание от недостатка крови в мозгу. Каждый летчик-спортсмен переживал такие кратковременные обмороки. Во время таких перегрузок я чувствую, насколько воздух может быть жестким, а из курса аэродинамики понимаю, что именно воздух поднимает самолет и производит с ним различные эволюции. Смотрю на крылья, как они прогибаются под весом самолета, и постоянно с трепетом думаю о том, что бы они выдержали эту нагрузку.

Странно, но небо бывает колючим. Однажды, в начале мая, на самолете Спидмастер на высоте около 2000 метров я ввел самолет в пикирование, для того чтобы набрать необходимую скорость и сделать петлю. Для набора скорости мне необходимо было пролететь через небольшое облачко. Это маленькое облачко было одно на всем солнечном небе. Самолет на скорости 550 км/ч за долю секунды пронзил его. Когда я вынырнул под ним, я вздрогнул и зажмурился. Меня напугало большое количество белых, ярко блестящих на солнце иголочек, которые с неимоверной скоростью роем летели в кабину самолета, но вместо того, чтобы пронзить самолет, плавно облетали его. Конечно же, это был снег! Этот снежок был как здрасти в синем ярком небе в мае месяце. Я заулыбался и ощутил как эти иголочки ассоциативно колют мое лицо. Еще через пол секунды этих иголочек уже не было…

Я могу писать о небе бесконечно, потому что я его действительно люблю. Люблю его по-настоящему, люблю его за то, что оно никогда не бывает одинаковым, за то, что его не возможно покорить и подчинить своим правилам.

 12.norm 09.norm 10.norm 11.norm

 Что для меня земля? Прежде всего, я тут живу. На земле я был рожден и, скорее всего, в ней буду похоронен, как и все мои предки. На земле живут мои родственники и друзья, весь социум находится здесь. Как летчик, я полагаю, что землю невозможно полюбить, находясь на ней самой. Ну, во-первых, земля с воздуха очень красивая. Она красива по-своему в разные периоды времени и времена года. Она красива по-своему в различных местах, независимо от полушария и близости к экватору. Не подлежит оспариванию факт красоты земли с воздуха. Любой ее точки и с любой высоты. Во-вторых, земля тоже неоднородное вещество. Для меня, как и для других летчиков земля может быть теплой и приветливой, может быть чужой и холодной, она может по матерински принимать, а может ударить и убить. Природу земли не летчику, как мне кажется, понять не возможно. Я и сам, когда только учился летать, этого не замечал. Осознавать радость приземления я стал только после первых трудностей в полете. Ничего не бывает приятнее и радостнее, когда после проблем в полете шасси самолета начинают плавную пробежку по полосе. Готов целовать землю и радоваться мягкой встрече с ней.

Таким образом, мне трудно отделить, что красивее и что я больше люблю. Наверное, без земли невозможно было бы ощутить прелести неба и наоборот.

Все свое свободное время я провожу в делах, связанных с полетом. Я читаю книжки об авиации, летчиках, небе и полетах. Я посещаю музеи авиации, и сам много пищу о ней. Я коллекционирую модели самолетов, на которых летал. Я покупаю старые не летающие самолеты, восстанавливаю их, облетываю, меняю на другие не летающие и т.д. Увлечение авиацией с финансовой стороны самое дорогое увлечение в мире. Однако если это делается от души и для нее, то средства отходят на второй план. Если хочешь летать, то деньги совсем не главное — ты найдешь такую возможность, даже если у тебя их вообще нет. Верь, и судьба даст тебе крылья. Это не только мое мнение и не мной придуманное. В небо приводят не деньги, а мечты. Я летаю на поршневых и реактивных самолетах. Это бывшие учебно-тренировочные, спортивные, пассажирские, транспортные и военные самолеты, которые создавались для того, что бы на них учились летать молодые летчики всех стран мира. Я летаю на спортивный пилотаж, летаю по маршрутам Украины и далеко за ее пределами. Больше всего я люблю полеты в Крым и в Крыму. Я люблю пилотаж над аэродромом, полеты на низкой высоте на реактивном самолете, полеты в облаках и над ними. Обожаю пронестись вдоль взлетной полосы на малой высоте — у летчиков это называется проход — и вывести самолет на полупетлю. Я обожаю гоняться на самолете за спортивными катерами на воде. Хотя гонкой это назвать не возможно, так как мое преимущество в скорости как минимум тройное! Я люблю просто летать, низко, высоко, зимой и летом, утром и вечером. Все это наполняет мою жизнь смыслом и содержанием. Таким образом, в выходные дни — я на аэродромах, а в будни — я на работе. Причем, великолепно зная рынок авиационной техники на Украине, в России и вообще в мире, я вполне мог бы на этом зарабатывать, а может быть и превратить увлечение в дело жизни. Но я не тороплюсь с этим потому, что я должен буду подчиняться другим законам, самым жестким и отвратительным законам. Законам власти, бизнеса и денег. В этом случае эмоциональность и чистота моего увлечения отойдет на другой план.

социум

Благодаря небу я стал четко разделять личную жизнь, работу и авиацию. При этом я стал определять для себя приоритеты. Мои приоритеты сложились не в пользу того, чем я занимаюсь. Я имею в виду работу в качестве государственного служащего. Хотя именно на должности государственного служащего я состоялся как высокого уровня профессионал, заслужил высокий пост, положение в обществе и материальное благосостояние. В погоне за перечисленным я имел неудачный брак, пропустил более 10 лет жизни и потерял много здоровья. Пребывая на различных должностях различных государственных органов, я вдоволь насмотрелся, с каким упоением вышестоящие чиновники унижают и манипулируют нижестоящими. Какое наслаждение приносит создание интриг в коллективе подчиненных. Многим царькам и царицам нравиться наблюдать, как жрут друг друга и выслуживаются перед ними их подчиненные, для того, что бы впоследствии в свою очередь любоваться такими же картинами и топтать людей как червей. А может быть и для того, что бы использовать свое положение, которое на самом деле временное и чуть выше дождевого червя, для соблазна и домогательств своих подчиненных, в том числе и однополых.

Никогда не иду на работу с удовольствием — в лучшем случае нейтрально. Компенсирую пребывание на работе ездой на красивом автомобиле, друзьями в коллективе и всякими безделушками вокруг рабочего стола. Осуществляя свои должностные полномочия, стараюсь быть полезным для перес?чного громадянина, на котором с утра до вечера пашут работодатели, которого дурят политики и которого обдирают, да еще при этом и издеваются чиновники. С радостью не отношу себя ни к одной из названных категорий.

Общественное положение обязывает меня часто поступать не по собственной воле, общаться с людьми, которых не желаю даже видеть, посещать места, о которых не хочу даже и слышать. Такие места сейчас принято называть гламурные. Очень сильно я не люблю посещать какие бы-то ни было тусовки в ресторанах либо ночных клубах. Дух этих заведений переполнен смешанным запахом дорогих духов, дорогих сигарет и хорошего кофе, а кроме этого тонко ощущаешь царящий дух высокомерия и хвастовства. Мужская половина в этих заведениях, как правило, люди обеспеченные, либо пытаются казаться таковыми. Все — в дорогих костюмах, модной обуви; они считают, что в жизни добились всего, однако под этими костюмами находятся душонки, готовые на любую подлость в отношении любого из самых близких и даже по отношению к себе ради денег, власти либо социального положения. Мне скучно, а иногда и тошно находится в кругу разряженных павлинов, переполненных чувством собственной значимости и превосходства. Хотя вся их значимость и превосходство заключаются в количестве денежных знаков, которые попали к ним, понятное дело, нечестным путем, либо просто от родителей. Еще более грустно смотреть на девчонок. Заходя в помещение, смотришь на это произведение и не можешь понять, сколько же времени и денег было потрачено на эти прически, макияжи и ногти. На какие же подвиги вынуждены идти родители, чтобы одеть такое создание в эти шмотки, при чем с одной целью — продать это создание подороже. Мне противно слушать разговоры о том, как этой публике в городе нечем заниматься, как надоели все клубы и рестораны. Причем, как я заметил, модным стало не хвастаться о том, как хорошо в каком либо заведении или стране, а наоборот ругать его. Структура разговора на тусовке всегда одна и та же. Сначала о том, кто где отдохнул, как стала портиться Турция и как гадко в Крыму. Девушки помимо этого дополняют беседу извечными проблемами — нечего одеть, некуда пойти и все мужики сволочи. Затем по сценарию нужно пожаловаться на своих супругов и обсудить автомобили. На этом можно считать беседу на тусовке состоявшейся. Я не представляю, какова будет реакция этой публики на разговор о синем небе, красном закате, свежем ветре и ощущениях полета, о многом другом, о чем я привык разговаривать с друзьями летчиками. К моему занятию авиацией эта публика относится с почтением, но только по одной причине — из-за высокой стоимости самолета и полета на нем. Представители этой гламурной публики никогда не могут быть моими друзьями. Да и как могут быть друзьями люди, которые писали в кровать, что бы в свое время их не призвали в армию.

А еще я заметил, что чем выше продвигаешься вверх по социальной лестнице, тем меньше встречаешь хороших или, скажем, просто нормальных людей. В борьбе за социальное положение выживает хитрейший, нахальнейший и др. Одним словом х…ший. И там, вверху, уже никому не нужны какие-то сентиментальности о синем небе, свежем ветре и о закате.

Моя дочь Мария. Ей 13 лет. С 5 лет не проживаем одной семьей. С этого времени 3 года не виделись вообще — жертва моей карьеры. Мы просто дружим. У нас дежурные разговоры по телефону о том, как дела друг у друга, как учеба, работа, настроение и самочувствие. Иногда у меня такое впечатление, будто бы мы вынуждены дружить, будто бы дружить нас обязывают семейные узы. Мы настолько скрыты один от другого, что друг о друге кроме анкетных данных фактически ничего не знаем. Мария учится в одной из самых престижных школ. Учится неплохо, но без интереса. Больше всего меня смущает то, что она ничем не увлекается. Ей не нравятся танцы, спорт, искусство, литература. Поэтому меня серьезно волнует отсутствие у нее ориентира в жизни, у нее нет мечты и цели. Либо она это от меня и своей матери тщательно скрывает. Иногда Мария читает женские романы, иногда смотрит сериал Не родись красивой. Мария у меня никогда и ничего не просит. Она не просит игрушек, компьютерных наворотов, путешествий и походов в кино. Ей все это со мной не интересно.

Мысли о том, что ей все неинтересно и ни на что нет желания, у меня, конечно же, нет. Я четко помню себя и своих ровесников в 13 лет. Это было самое сложное время в жизни. Все вокруг меня кипело, жизнь бурлила. Каждый прожитый в этом возрасте день был целой жизнью. Каждый день был решающим в моей жизни. В этом возрасте я, кроме того, что учился, я имел кучу друзей, делал модели самолетов, влюблялся, дрался, и, конечно же, мечтал летать… Для того, чтобы летать, когда я стану взрослым, я тщательно учил физику, математику и аэродинамику. Вокруг меня тогда был целый отдельный мир, этот мир был безграничным, простым и сложным. Он был наивным, и в нем не было места для грязи. Я не думал о деньгах. Я не знал законов карьеры, власти и денег. Думаю, что Мария в своем возрасте смотрит на жизнь немножко по-другому. Она не была пионером и не готовиться в комсомол, она не учится стать рабом системы и, в конце концов, она родилась и выросла в другой стране и в другом обществе. Я представляю, насколько у нее активная жизнь в школе. Конечно же, и для нее каждый день жизни в этом возрасте — решающий. Я пытаюсь представить, как она переживает на уроках хореографии о роли, которую она будет играть на очередном утреннике, о результатах ПЭТа, о своей внешности, а может быть даже и об оценках… Мне очень жаль что я не знаю ее проблем и радостей, ее чувств и эмоций. Ах, как бы я мог ей помочь своим советом и вниманием. С дугой стороны я понимаю, что всю конфету жизни ей придется съесть самой.

 13.norm 14.norm 15.norm 16.norm

 С мамой Марии и с ее родственниками у меня наконец-таки ровные, спокойные отношения.

Мария знает о моем увлечении авиацией. Она с удовольствием ездит со мной на аэродром, наблюдает за происходящими полетами и фотографируется возле самолетов. Полагаю, что ее притягивает на аэродромах не что-то отдельно выделенное — самолеты, парашютисты или летчики. Мне кажется, ей нравится сама атмосфера. Атмосфера праздника, откровенные улыбки всех там находящихся, необычность и откровенность происходящего.

Я, как и мать Марии, постоянно обеспокоены тем, чтобы она проводила летние каникулы с интересом. Зная о том, какой она замкнутый подросток, нам хочется, что бы она как можно больше времени проводила на воздухе, купалась в море, загорала, а главное — не скучала без одноклассников. По возможности она, с матерью выезжает за границу.

перелет

20 августа, четверг. Вечером мне позвонила бывшая жена и попросила помочь с перевозкой Марии в пансионат Долина. С ее слов мне стало известным, что она с подругой выехала в этот пансионат на оздоровление и, находясь на месте, обнаружила, что там довольно не плохой сервис, питание и вообще весело. В это время Маша с бабушкой должна приехать с Геническа и будет скучать дома, а так она может остаток школьных каникул провести с пользой для здоровья да и вообще при общении со своей матерью, которая, как и я, занята работой и не балует Марию вниманием. Я, не раздумывая дал согласие на перевоз дочери к ее матери, при этом пообещав, что выеду в пятницу вечером поле работы и буду в субботу вечером у них. Мне очень приятно было пообщаться денек с дочерью. Понравилась ли идея провести остаток каникул в горах Западной Украины или нет, по реакции Маши я не понял. Но по-рассуждав над перспективой отдыха на даче у бабушки c дедушкой, Мария согласилась. Проведя переговоры с Натальей и Марией, я стал просчитывать для себя маршрут движения. Оказалось, что пансионат находится в Закарпатье, примерно в 300 км от Львова. Я стал понимать, что за выходные я не успею съездить в оба конца. При этом я вспомнил, что в понедельник в 8 часов я должен быть на совещании в администрации. Я знаю Прикарпатские дороги — местами их просто нет. Таким образом, я с упавшим настроением стал понимать, что меня ждут не выходные, а два дня утомительного драйва. А я терпеть не могу ночных переездов и считаю их настоящим экстримом. Я открыл карту автомобильных дорог и обратил внимание на относительную близость в районе пансионата спортивного аэродрома Ключи. Владелец аэродрома Владимир — мой приятель, а я никогда у него в гостях не был, хотя давно собирался. Услышав меня по телефону, Владимир пообещал дать автомобиль и водителя, организовать заправку самолета и вообще теплый прием. Настроение улучшилось, я позвонил в клуб, заказал перелет. Просчитал маршрут, расход топлива — все получалось. Вылет в пятницу в 17 -30 после работы, прилет в Ключи рассчитываю на 20:00 местного, до начала сумерек успеваю. Прогноз погоды подтвердили хороший.

21 августа обедаю с Марией, после чего забираю ее к себе на работу, она в очередной раз находится у меня в кабинете и наблюдает за моей работой, перечитывая при этом мои новые статьи для интернет-сайта.

— А давай сделаем маме сюрприз и прилетим к маме не самолете?

— Давай, а мы что, действительно полетим самолетом?

— Ну, если ты не возражаешь, то полетим, а тебе что — страшно? — спросил я, зная, что подросток никогда не признается в том, что ему страшно.

— Да нет. Наверное, прикольно.

— Мне давно хотелось с тобой куда-то слетать, а тут классная возможность. Представь, что через какие-то три часа мы с тобой в Закарпатье, мама ехала туда полтора дня и ночевала во Львове.

— Да, здорово, так что маме не говорим, что летим. Нет, говорить не будем, лучше обрадуем вечером, ок?

— Ок!

 17.norm 18.norm 19.norm 20.norm

 Мы шлепнулись ладошками как волейболисты и поехали на аэродром.

Вылетаем из Каменки. Самолет к нашему прибытию стоял заправленный, осмотренный, двигатель прогрет, разрешение на вылет и условия перелета получил в телефонном режиме по дороге. По дороге позвонил Наталье, сказал, что скоро выезжаем. Сели в самолет, пристегнулись, я разложил карту, настроил навигационные приборы, запросились, проверили работу двигателя и других агрегатов. Как обычно перед вылетом про себя прочитал несколько молитв, и мы взлетели. После взлета активные минуты три работы в эфире и органами управления. Набрали высоту 300 м., выставили крейсерский режим. Теперь можно немного расслабиться. Мы стали любоваться красотами реки Днепр в конце рабочего дня и рабочей недели.

А в это время как река Днепр так и западная часть города особо красивы. В конце дня солнце очень красиво освещает фасады многоэтажек жил массивов Левобережный и Парус. Река в Днепре становиться розовой. Высота 300 м. позволяет хорошо рассмотреть окружающие красоты. Пятница, вечер. Город устал от знойной трудовой недели. Это хорошо видно и ощущается сверху. Устало дымят трубы заводов Петровского и Карла Либкнехта. Такое впечатление, будто бы и Днепр устал течь и в пятницу замедлил течение. Над городом дымка от испарений воды, смога и дыма заводов. На Кайдацком мосту стоит пробка уставших автомобилей — час пик, люди спешат домой, чтобы завтра покинуть городские улицы и выехать на природу. Завтра город будет пуст. Одни из последних летних выходных нужно провести на природе.

— Через час солнце ближе подойдет к экватору и станет розовым. Дома жил массивов станут красными, река в Днепре тоже покраснеет. Ветер прекратиться и самолет будет лететь без тряски. В это время я обожаю летать над рекой на бреющем полете — метра два над водой. Птицы уже уселись в гнезда и не мешают полету. Только скорость, азарт, чувство полета, красота и наслаждение.

— Я никогда не видела такой красоты. Я никогда не думала, что будет так красиво. Просто можно обалдеть!

Взгляд у Марии был полон энергии и восхищения. Я никогда не видел свою дочь в таком эмоциональном состоянии.

— Машинки как игрушечные, как маленькие коробочки, — восхищалась Мария, — а что это за Титаник?

— Это не Титаник, это металлургический комбинат, хотя сравнение удачное, — с улыбкой ответил я.

Полет продолжался. Мы перелетели Днепр, перелетели луга и леса. Видели множество озер и мелких речушек, пролетали над деревушками и городами. На полях кое-где работали трактора, подымая за собой столбы пыли. Направление пыли показывало, что в полете нам помогает попутный ветерок, увеличивая путевую скорость примерно на 10 км/ч. Все приборы работают в норме, остаток топлива в норме, выработка в баках равномерная. Во всем порядок. Немного маловато давление в топливной системе, но пока все в норме. Погода в первой половине полета была ясная. В центральной части Украины, где-то в районе Умани, воспользовавшись низким нижним краем облачности, я решил показать Марии облака сверху. Облака были сплошные, но по моим предположениям тонкие. Обстановка воздушного движения сложилась благоприятная. Зон управления вблизи не было.

— А хочешь, мы посмотрим на облака сверху? — спросил я Машу.

— Я видела облака сверху, когда мы с мамой летели в Египет.

— Обещаю, что сейчас ты их увидишь совсем другими.

Я установил режим набора высоты, и мы стали шкрябаться наверх. На высоте 650 метров мы подошли к нижнему краю облаков, и самолет медленно и незаметно стал погружаться в облако. В кабине стало темнеть. Через 10 секунд самолет оказался в густом тумане облака. По стеклам фонаря потекли струйки воды. Видимость не позволяет увидеть окончаний крыльев. В кабине сумерки, снаружи ничего не видно.

— Куда мы летим? — тревожно спросила Мария, — тут же ничего не видно.

— Не переживай, такой режим полета у летчиков называют полет по приборам. Мы не заблудимся, да и скоро мы пробьем облака.

 21.norm 22.norm 23.norm 24.norm

 За моим внешним спокойствием скрывалось напряженное до максимума внимание. При полете по приборам, то есть, когда не видно земли, самолет легко сорвать в штопор, достаточно потерять скорость и перетянуть ручку управления. Нужно правильно распределить внимание по направлению, скорости и отсутствию кренов. Вообще, когда я учился летать, я обучение полету ассоциировал для себя с поездкой на автомобиле, только в трехмерном измерении. И чем больше продвигался по обучению, тем больше понимал, что сравнивать езду на автомобиле и полет на самолете нельзя. Мало того, полет на самолете прямо противоположен езде на автомобиле. К примеру, при возникновении любой опасной ситуации правильное действия водителя — остановка. И все. Больше ничего делать не нужно. Нужно остановить автомобиль, и все опасности пройдут мимо. По всем правилам дорожного движения при любом происшествии ты становишься прав, если твой автомобиль стоит. Таким образом, чтобы обеспечить максимально безопасный режим движения, нужно ехать медленно. И чем медленнее ты едешь, тем безопасней твое движение, как для самого себя, так и для окружающих.

У пилота все наоборот. Высота и скорость — самые главные критерии безопасности. Чем выше ты летишь (имеется в виду в пределах разрешенного потолка для определенного типа самолета), тем больше у тебя будет времени на спасение в случае какого либо отказа. От высоты зависит, успеешь ли ты покинуть самолет с парашютом, сможешь ли запустить двигатель в воздухе, достаточно ли будет высоты, чтобы раскрылся парашют, да и просто на несколько секунд больше времени для принятия правильного решения. А чем больше скорость (но тоже в пределах допустимого), тем меньше опасность срыва самолета в штопор. Ну и, конечно же, если у водителя задача остановить автомобиль, то у пилота на каждый случай отказа расписан определенный порядок действий. В руководстве по летной эксплуатации каждого самолета описан целый перечень правил, который называется действия пилота в особых случаях. Таковых действий может быть очень много, все они разные, но направлены на одно — спасти самолет и не причинить кому-либо вреда. Если так поступить не получается, то, по крайней мере, как покинуть самолет и спастись самому. Таким образом, полет на малой скорости и на малой высоте является самым опасным режимом полета.

Мой расчет по поводу тонкого слоя облаков оказался верным, в кабине начало светлеть и через мгновение самолет вынырнул на верхний край облаков. От яркого солнца мы зажмурились. Прямо перед нами, как говорят летчики — по курсу — солнце. Справа сзади полная луна. Солнце в конце для уже розоватое и окрасило облака в розоватый оттенок. Луна тоже большая и яркая, как будто бы вышла посмотреть на солнце. Такое впечатление, будто бы она вот-вот собирается выглянуть из-за облаков и напомнить людям о том, что знойный день и неделя подошли к концу. Для того, что бы произвести больше впечатления, я прекратил набор высоты, но двигатель остался работать на взлетном режиме. Самолет стал набирать скорость в горизонте. Верхний край облаков оказался довольно ровный. Кудряшки облаков не превышали друг друга более чем на метр. Я положил самолет на облака и набрал повышенную скорость. Зрелище и ощущения превзошли даже мои ожидания. Самолет со скоростью 300 км/ч глиссировал по облакам как катер по волнам. Не ощущалось совершенно никакой тряски от турбулентности.

— Возьмись за штурвал и давай управлять вместе, — предложил я Марии.

Робким движением Маша положила руки на штурвал. А я очень плавно перевожу самолет в разворот с креном в 60 градусов, ручку управления двигателем выставляю на максимал — полный газ. Самолет послушно опускает левое крыло в облака. Кабина оказывается на условной границе облаков. Облака укутывают часть кабины и клочьями пролетают по разные стороны от нее, иногда оставляя полосочки росы на стеклах. При таком вираже ощутимой становиться перегрузка + 2g. Пролетев вокруг своей оси, я перевожу самолет в прямолинейный полет и произвожу такую же фигуру в другую сторону. На выводе из виража я делаю горку в 30 градусов и вытягиваю самолет вверх примерно на 200 метров над облаками, чтобы Мария смогла увидеть горизонт. Белая перина облаков лежала во все видимые стороны горизонта. При этом, на западе облака были розоватые, а на востоке — уже немного потемневшие, но все равно не серые. Над головой чистое синее небо.

— Ты такие облака видела? — спрашиваю с иронией.

— Конечно же, нет. Разве можно рассмотреть облака через крошечные окошки в салоне рейсового самолета! Давай так и долетим до Ключей — просто здорово!

— Нельзя, самолет не укомплектован приборами для такого режима полетов длительное время и поэтому, что бы долететь до нужного места, мне нужно видеть землю.

— Давай быстро пробьем облака? — спрашиваю я

— Давай! — с удовольствием соглашается Мария.

— А как ты думаешь, есть вероятность того, что мы в облаках столкнемся с каким то другим самолетом? — спрашиваю Марию.

— Не знаю, а как можно проверить?

— А мы сейчас спросим.

Запрашиваю информационную службу.

— Киев, информация, ЛА 0781.

— ЛА 0781 — Киев, информация на связи.

— Киев, информация, ЛА 0781, следую с аэродрома Каменка на аэродром Ключи. Прибытие рассчитываю через 55 минут. Нахожусь в районе Святовки, высота 1200. Подскажите, кто работает в зоне.

— ЛА 0781, Киев, информация, вас наблюдаем, зона свободная, выход подскажите.

— Киев, информация, ЛА 0781, принял.

— Ну вот, видишь, — поворачиваясь, говорю Маше, — нам никто не мешает, можем смело и быстро лететь через облако. Обрати внимание, что у нас будет непродолжительная невесомость.

 28.norm 25.norm 26.norm 27.norm

 Я плавно перевожу ручку управления двигателем в положение малый газ. Обороты винта сильно снизились, в кабине стало тихо. Самолет стал терять скорость. На скорости 130 км/ч самолет стал подрагивать. Штурвал от себя. Самолет стал падать в свободном падении в пикирование. Началась невесомость. Перестал чувствовать свой вес — стало очень приятно. С пола стали подниматься вверх и зависли в воздухе пылинки. Угол 30 градусов, скорость начала расти. Совсем легким движением я поддергиваю штурвал, и пылинки в долю секунды прилипают к полу. С разгона мы влетаем в облака. Из-за скорости входа в облака, разности в плотности воздуха и облаков, а так же разности температур самолет при входе в облака немного встряхнуло. Самолет в пикировании ворвался в облака и погрузился во тьму. Для меня опять началась серьезная работа. Контроль направления, угол пикирования, скорость, крен, направления, угол пикирования, скорость, крен. Стекла кабины опять покрылись струйками воды. Через мгновение самолет вырвался из окружения облаков. В это время под облаками шел слепой дождик. Этот дождик блестел от солнечных лучиков попадающих на его капельки.

Примерно через 10 минут вдали увидели грозу. Гроза в небе особо красивая. Представьте себе ясное предсумеречное небо. Посредине чистого неба одна черная тучка, от которой на землю ложится черная полоса — это ливень. Правая часть ливня освещена ярким светом заходящего солнца — просто чудо! Мария молча смотрела по сторонам. Я не тревожил ее вопросами и не спрашивал, о чем она думает. Мы летели вслед за уходящим солнцем. Курс — на запад. До аэродрома назначения оставалось около 120 км — полчаса полета. Вдалеке показались черные холмы Прикарпатья. Красивый горный лес. Прямо по курсу — заход солнца. Огромный, красивый огненный шар как будто бы приостановился перед заходом для того, что бы попрощаться до утра. Сверив расстояние до аэродрома и скорость полета, я понял, что успеваю как раз к закату. Гордость слегка охватила меня, когда я понял, что удачно и правильно просчитали маршрут. Мария тоже любовалась закатом. Такое яркое красивое заходящее солнце можно увидеть очень редко. Да и полет по маршруту с востока на запад обязал нас лететь за солнцем.

— А мы успеем долететь пока не село солнце? — нерешительно поинтересовалась Мария.

— Если не успеем до заката — переночуем в самолете или вернемся в город, — с улыбкой ответил я и мы рассмеялись.

-А ты знаешь, что в небе можно несколько раз наблюдать закат? — спросил я Марию.

— Ну да, — подумав ответила Мария, — ведь мы летим выше уровня земли и если опускаться а потом подниматься будешь видеть закат снова и снова. Это так делал Маленький принц у Экзюпери — двигал свой стульчик за солнцем и не хотел прощаться с солнцем.

— Ты читала Маленького принца? — удивился я.

— Да, мы его в школе проходим.

— А если серьезно, то если мы не успеем долететь дотемна, то у меня самолет оборудован приборами для полета ночью.

Настроение — класс! Рабочая неделя окончена, я в самолете рядом с дочерью, выходные обещают быть чудесными. Я попробовал выйти на связь:

— Ключи, ЛА 0781, — запросился я.

— ЛА 0781, Ключи на связи, — через треск грозы в наушниках я слабо услышал ответ.

— Ключи, ЛА 0781, следую к вам с аэродрома Каменка — Днепропетровск, прошел траверс Синевки, рассчитываю вход в Вашу зону через 20 минут, прибытие через 30.

— ЛА 0781, Ключи, информацию принял, точка работает, при подходе в зону запроситесь, дам условия.

— Выполняю, конец связи.

В наушниках наступила тишина, которую через несколько секунд нарушила Мария.

— Прикольно, я через час увижу маму. Ты останешься на ночь?

— Нет, я передам тебя под роспись в целости и сохранности и, наверное, поеду во Львов, Володе пообещал провести вечер у него дома. Да и у твоей мамы, как и у меня, своя жизнь, наверное, неправильно будет оставаться?

— Решай сам, только опись передачи составить не забудь, — ответила с улыбкой Мария и стала вновь смотреть в окно, погрузившись в свои мысли.

Вынужденная посадка

Не может быть! А может быть, мне показалось? Мой лоб моментально покрылся холодным потом. Двигатель самолета явно захлебнулся, его тряхнуло. После чего двигатель вновь восстановил крейсерский режим. Несколько мгновений я сидел в обычной позе, судорожно сжимая штурвал самолета. Показалось. Приборы в норме. Наверное, это такой термальный поток, а может быть, птица под винт попала. Я стал успокаиваться. С самолетом ничего не могло случиться. Все регламентные работы проводятся своевременно и качественно грамотными специалистами. Перед вылетом техник, а позже я, самолет тщательно проверяли. В случае возникновения хотя бы подозрения на неисправность полет бы отложили до выяснения причин. Этот тип самолета летает полсотни лет и по всему миру зарекомендовал себя, как исключительно надежная техника. В конце концов, на этом самолете я пролетал больше года, налетал более 100 часов, и никаких проблем с матчастью выявлено не было. Я сверил место нахождения по карте и приборам. Норма, маршрут не нарушаем. Я успокоился окончательно.

 29.norm 30.norm 31.norm 32.norm

 Через несколько секунд двигатель снова тряхнуло — явно, четко и вполне определено. Точнее, я не смог понять — его тряхнуло, либо он стал захлебываться, очевидным было лишь то, что в работе двигателя начались перебои. Я не успел еще ничего подумать, но ощутил дрожь по телу, холодный пот. Теперь я точно знал, что сейчас заглохнет двигатель. Нет, только не это, и только не сейчас! — подумал я. Температура головок цилиндров и масла в норме. Высота 300 м, скорость 250 км/ч. Количество топлива и равномерность его выработки в баках в норме. Стоп! Давление топлива почти 0! Я стал собираться с мыслями. Буду лететь, сколько вытяну, может быть, дотянем. Как я могу рисковать этим хрупким созданием, которое сидит рядом со мной и совершенно не замечает, что происходит. Как я смогу жить дальше, если я не дотяну до полосы… Нужно садиться. Куда садиться — под самолетом горный лес! Двигатель еще раз тряхнуло. Альтернативы нет, нужно срочно садится, хоть и без шасси, срочно, прямо сейчас, немедленно, пока не стал двигатель! Но куда? Куда? Куда? …

Надо дотянуть, только не выключайся — только подожди несколько секунд! — стал я молить двигатель.

Среды чреды деревьев показался просвет — нет, не годится, это озеро. Приводнившись, мы окажемся метров на 3 под водой. Двери заклинит, и мы можем не выбраться. Посадка на воду не годится. Дальше справа показалась поляна. Небольшое поле оказалось засаженным виноградником — уже лучше, — подумал я, — по крайней мере, при посадке без шасси избежим лобового удара. Мария сидела рядом и даже не подозревала, в какой она находится опасности. Я попытался сконцентрироваться и принять решение. Решение будет простым. Буду лететь вдоль виноградников, пока не станет двигатель. Сам его сажать на виноградники с работающим мотором не буду. Буду надеяться на какое-то чудо — а вдруг двигатель не заглохнет! Виноградные поля продолжались, их становилось больше, но подходящей площадки так и не было. Двигатель еще несколько раз встряхивало, теперь уже с меньшим интервалом во времени и Мария это заметила. Я предчувствовал ее реакцию на перебои в работе двигателя и с совершенно спокойным видом сказал, что нам нужно сесть на какую-нибудь площадку и дозаправить самолет. Тут же поправился, и пояснил, что это нормальное явление, ничего опасного в этом нет, и я всегда сажаю самолет на поля в случае необходимой заправки. Что же могло случиться с топливной системой!? — лихорадочно думал я. Либо не качает бензонасос, либо забился фильтр. В бензонасосе новая мембрана, исключено ее повреждение. Значит фильтр! Перед вылетом мне заправили самолет грязным бензином. Двигатель затрясло. Я стал пытаться шприцевать, то есть вручную, с помощью специального краника закачивать топливо в магистраль и в цилиндры. Никакого положительного эффекта эти действия не имели. Нужно срочно садиться, иначе он заглохнет прямо сейчас! Я, как и любой летчик, не могу предположить, когда он заглохнет. Я ощутил, что потерял контроль за своим внешним хладнокровием и ждал когда он все же заглохнет, что бы перевести его в пикирование, разбить на посадке, чтобы остаться живым! Секунды, которые продолжался полет в таком режиме, приобрели для меня характер часов и стали перерастать в вечность. Ничего страшного в вынужденной посадке нет. Когда я, как и любой другой курсант, учился летать, я десятки и сотни раз повторял действия летчика при отказе двигателя. Я выучил по руководству порядок действий летчика при отказе двигателя. Я знаю, как посадить самолет как на подготовленную, так и неподготовленную площадки, с выпущенными и убранными шасси, с работающим и неработающим двигателем. Я знаю об этом все! Но я не знаю, как сажать самолет в горах на деревья либо кустарник. Я не знаю последствий такой посадки для того человечка, который сидит рядом со мной и ждет встречи со своей мамой! Для этого человечка самая главная проблема в жизни — это какую роль ей дадут играть на театральном представлении на школьной вечеринке. За жизнь, здоровье и счастье этого человечка я готов, не раздумывая, отдать все и даже собственную жизнь, как же нелепо рисковать этим сейчас?

Двигатель трясло, обороты двигателя стали плавать и не поддавались управлению. Температурный режим работы двигателя стал критическим, скорость и высота падали. Еще мгновение и если двигатель не остановиться сам, его нужно будет выключать и садиться с убранными шасси! Вспоминаю порядок действий при вынужденной посадке с убранными шасси. Нужно закрыть пожарный кран, выключить магнето и выпустить посадочный щиток. Главное — сохранить скорость на глиссаде. Принимаю решение — садить самолет на виноградник. Место посадки — следующий горный склон — он ровнее. Я проверил, как я и Мария пристегнуты, подтянул ремни, рука потянулась закрывать пожарный кран, после чего запрограммировал выключение магнето. Ну, что, начали! Спаси и сохрани нас Господи! — мысленно повторил я перед тем, как закрыть пожарный кран. Последний взгляд на площадку для посадки — не верю своим глазам. Перед самолетом, на удалении около 700 метров я четко вижу авиахимплощадку. В советские времена таких площадок было много. Их строили на расстоянии 50 — 100 км одна от другой и использовали для посадки самолетов АН-2 при проведении опрыскивании полей. Кое-где их разобрали — бетонные плиты поворовали, асфальтные уцелели. Эта площадка была асфальтирована. На ней несколько лет никто не сажал самолетов, местами она поросла травой, но она была, и была ровной, пусть ее длинны не хватало для полноценного пробега, но она была! Рука вместо закрывания пожарного крана, привычным движением выпустила шасси, затем посадочные щитки, затем глиссада и самолет покатился по травянистой полосе…

Ночной разговор

Здравствуй земля-Матушка! Как я рад мягко опуститься на тебя! Самолет остановился в конце площадки. Трясущимися руками я выключил Азээсы, затем магнето. Снял наушники, ощутил холодный пот на лбу и мокрую голову. Открыл двери самолета и ощутил уже осеннюю свежесть горного воздуха.

Мария даже не испугалась — наверное, просто не успела. Она сидела в кресле второго пилота, одной рукой держалась за ручку управления, второй за дверь кабины и с любопытством рассматривала горный пейзаж.

— Вот это прикол! — не скрывая радости, сказала она, — будет теперь, что в школе рассказать.

С помощью карты и GPS я разобрался с местом нашего нахождения. До Львова мы не долетели всего лишь 80 км — 20 минут полета. Вокруг несколько населенных пунктов. До ближайшего населенного пункта около 2 км — по прямой без учетов горной дороги. В телефонном режиме я разрешил все вопросы относительно доставки чистого фильтра со Львова и вызвал техника для осмотра самолета. Я объяснил дочери подлинные причины нашей посадки, чем вызвал у нее всего лишь удивление. Затем вздохнул свежего горного воздуха, расслабился и пришел в себя. Гримаса на лице перешла в улыбку. Я стал успокаиваться, мы живы и здоровы, самолет цел. Все в порядке. Как минимум, я получил жизненный урок о безопасности полетов.

— Ну и чем же мы будем заниматься? — спросила Мария.

 33.norm 34.norm 35.norm 36.norm

 Тут до меня дошло, что здесь придется ночевать. 80 км до Ключей по прямой — это, как минимум, 130 км по горным дорогам. Плюс — организация техника, сбор инструмента, организация транспорта и др. При лучшем раскладе автомобиль с поддержкой может прийти далеко за полночь. Ночью в горной местности я взлетать не буду — очень опасно.

Придется ждать утра.

— А давай устроим романтический вечер у костра и попытаемся поспать в самолете — хотя бы несколько часов, — с улыбкой предложил я.

К этому времени солнце стало прятаться за горизонтом. Стало более чем свежо. Мария одела все теплые вещи, которые у нее были, а на них — мою летную куртку. Я одел летный комбез, который использовал для полетов на реактивных самолетах. Потом слил отстой из топливного бака, насобирал хворост и зажег костер. Несколько минут мы просто грелись, любовались костром и молчали.

— Не плохо бы подкрепиться, — мечтательно сказал я.

— А что у нас есть из еды?- поинтересовалась Мария.

Из еды у меня в запасе была только бутылка коньяка, которую я вез, как гостиниц для Володи. Предложить ребенку такой ужин я не мог.

— А давай украдем в селе куст картошки, испечем ее, а из веточек виноградника сварим чай, — предложил я ребенку.

— Ну давай, только этот чай ты будешь пить первым, — рассмеявшись ответила Мария.

Из банки для инструмента был смастерен чайник. В него мы залили минеральную воду, которой с избытком было в самолете, в костер положили выкопанную в последних лучах солнца картошку. А еще, пока искали подходящий куст картофеля, нам удалось обнаружить лук и морковь. Так что голодная смерть нам не грозила. Пока не разрядился телефон, мне стало известно, что спасательная бригада из Ключей за нами уже выехала.

— Может быть, бросим самолет и пойдем попросимся переночевать в ближайшем селе, упросим кого-нибудь нас пустить? — спросил я Марию.

— Давай, классная идея, а хозяева окажутся вампирами, — поддержала Мария с иронией.

— Нет, я, пожалуй, останусь возле самолета, — нужно же кому-то встретить наших спасателей, сделав испуганное лицо, предложил я.

— Я знала, что ты ничего не боишься. Я останусь с тобой и буду тебя веселить, — нашла выход из разговора Мария. — Ты лучше расскажи, откуда у тебя эта тяга к самолетам и почему ты стал юристом, а не летчиком, профессионально.

Этого вопроса я не ждал от Марии, конечно же, мне было о чем ей рассказать на эту тему. Интересно, как она меня поймет, и что же ей рассказать? Мне очень хотелось донести до нее хотя бы часть из того, что я пережил на пути к небу, как мне было сложно и невозможно летать, и как я об этом мечтал. Я сходил к самолету, взял бутылочку коньяка, отверткой выкрутил фонарик БАНО, жевательной резинкой заклеил отверстие от шурупа, и у меня получилась великолепная рюмка. Подложил веточек в огонь под чайником и уселся поудобнее. Расскажу-ка я ей все, как происходило, а выводы пусть делает сама.

— Более или менее воспринимать свою сознательную жизнь я стал примерно с 5 — 6 лет. С самого детства я любил небо. Моим любимым занятием в садике было лежать на тихом часе и наблюдать за облаками. Эти облака проплывали над зданием садика и приобретали самые замысловатые формы. Я постоянно любовался белыми лошадками, дракончиками и рыбками. Небо меня тянуло. Наверное, тогда я еще не знал о профессии летчика. Потому что когда узнал о таковой, сомнений в выборе профессии у меня уже не было. Я ни на минуту не сомневался в том, что я стану летчиком.

В то время наша семья жила в Туркмении. Мой отец, дедушка Ваня, был офицером армии. Он служил в ПВО танковой дивизии. Какие самолеты я увидел раньше — военные или гражданские — я не знаю. Видел самолеты я с того времени, как помню себя. Летом на самолетах аэрофлота мы летали к родственникам в Россию. Я обожал эти долгие перелеты. Мне не столько нравились летние каникулы с посещением родственников, сколько сами перелеты. Лететь приходилось на двух типах самолетов — Ан 24 и ЯК 40. Родители уже знали, что после посадки мы выходим из самолета последними, мне хоть краем глаза нужно было заглянуть в кабину пилотов и увидеть целую кучу приборов, переключателей и рычагов. К десяти годам я знал, где эти самолеты выпускаются, с какого времени, с какой скоростью и на какой высоте летают, дальность полета, сколько берут пассажиров, сколько человек экипажа и многое другое, что могло быть известным мальчику соответствующего возраста. Самым первым местом после прилета к родственникам в Россию, либо в любой другой город, где мы путешествовали, были магазины Детский мир или Юный техник. Заходя в эти магазины, я с трепетом бежал к отделам, где продавались модели самолетов, и очень разочаровывался, если их там не находил. Вообще, модели самолетов выпускались в Советском союзе в очень маленьком объеме. Модели военных самолетов выпускать запрещалось. Советские военные самолеты были военной тайной, иностранные — вражеской техникой. И если у меня получалось за год в разных городах купить 2-3 модели самолетов, это считалось хорошим событием. Первые две модели самолетов мы собирали вдвоем с отцом, остальные я делал сам.

Мне одинаково нравились как военные, так гражданские самолеты. Причем, гражданские, как АН-2 конструкции 1940 года, так и суперсовременные, в то время лайнеры ИЛ — 62 и ТУ — 154.

Население города, в котором жила наша семья, состояло в основном из военнослужащих. По-соседству с танковой дивизией, где служил отец, был расположен полк ВВС. На вооружении полка состояло три десятка боевых самолетов МиГ 23. Городок ежедневно сотрясался от орудийных выстрелов на танковом полигоне и от рева взлетающих самолетов. Эти звуки ни у кого не вызывали неудобства — все к ним давно привыкли. Я даже не представляю детства без пушечной канонады и рева авиационных двигателей. Друзьями родителей были как сослуживцы отца, так и военные летчики.

Военный аэродром находился примерно в трех километрах от нашего дома. Об этом аэродроме я тоже знал, наверное, больше, чем средний статистический солдат, проходящий там срочную службу. Кроме направления взлетно-посадочной полосы, как основной, так и дополнительной, я знал, какие ангары и капониры закреплены за эскадрильями, знал расположение КЭЧ, штаба, но самое главное, я знал все входы и выходы на аэродром мимо КПП. Используя свои знания, я беспрепятственно водил на аэродром всех своих друзей и одноклассников. Я показывал им самолеты и со знание дела рассказывал, что это за самолеты, с какой скоростью летают и даже чем они лучше аналогичных самолетов НАТО. Демонстрацию самолетов я разбавлял историями из жизни летчиков полка, о которой я тоже знал очень много. Я знал, в какую смену запланированы полеты, знал, когда приходят молодые офицеры после училища, когда зачет по ФИЗО и даже знал, когда запланирована тревога. Однако проводить много времени на военном аэродроме я не мог, потому что периодически меня там ловили офицеры штаба и обещали сдать в милицию. На этот случай у меня была заготовлена версия. После моего задержания я с виноватым видом говорил, что потерялся, когда гулял и обещал гулять подальше от аэродрома. Так происходило до тех пор, пока меня не стали узнавать. Однажды меня чуть ли не арестовали.

— По настоящему? — оживившись, спросила Мария

— Конечно же, нет. Я, как юрист, только сейчас понимаю, что на то время я не достиг возраста привлечения к какой-либо ответственности, но испугался я по настоящему, — и продолжил рассказ, — итак, меня в очередной раз привели к дежурному по части. Таковым был среднего роста майор, усатый дядька лет сорока, с красной повязкой на руке с надписью дежурный по части, на портупее у него была кобура с пистолетом ПМ. Я его узнал и даже поздоровался. Он меня тоже узнал, и, не выслушивая моих очередных пояснений, сразу стал сердитым. Он встал из-за телефонного пульта, поправил ремень, строго на меня посмотрел и командирским голосом сказал: За нарушение границы закрытого военного объекта, совершенного умышленно и повторно, властью дежурного по части, объявляю арест с содержанием на гауптвахте сроком на 15 суток! Затем он посмотрел на стоявшего рядом солдата и отдал приказ: Исполнить немедленно!. После этого он демонстративно повернулся ко мне спиной и уставился в окно. Ко мне подошел солдат с красной повязкой на руке и со штыком-ножем на поясе, взял меня под руку и повел к автомобилю. Сказать, что я испугался — это значит ничего не сказать. Мне показалось, что от испуга у меня подкосились ноги, потерялся дар речи. Солдат вел меня под руку, а я даже не мог и слова произнести, только переставлял ноги. Я четко понимал, что я нарушил закон и оказался на закрытом военном объекте. Я знал, что делал это умышленно и не в первый раз и знал, что за это придется нести наказание. Самым страшным для меня будет не содержание под стражей 15 суток, а то, что будут предпринимать в отношении меня родители …

 37.norm 38.norm 39.norm 40.norm

 Когда мы подошли к военному УАЗику, я стал приходить в себя.

— Товарищ ефрейтор, разрешите обратиться к товарищу майору? — по-военному обратился я к солдату.

— Он с тобой говорить не будет, он уже приказ издал, — загадочно ответил ефрейтор.

— Ну мне положено последнее слово …

— Пойдем, попробуем, — с сарказмом ответил ефрейтор. И снова завел меня в комнату дежурного.

В это время дежурный попивал чай и смотрел в окно. Не поворачиваясь ко мне, он спросил: Опять врать будешь?

— Товарищ майор, пожалуйста, отпустите меня домой, я больше в жизни сюда не приду.

— А что ты здесь делал?

— Я смотрел на самолеты.

— Я так и знал, ты шпион и изучаешь нашу технику, — без доли иронии сказал дежурный.

— Да нет же, я люблю смотреть на самолеты, я в них разбираюсь, я тоже буду летчиком!

— Ты хочешь взять самолет на прокат? — ухмыльнулся майор.

— Нет, через 5 лет я закончу 8 классов и поступлю в Суворовское училище в Москве. А после этого я поступлю в Оренбургское военное училище летчиков.

— А зачем тебе, вруну, быть летчиком? — ехидно поинтересовался дежурный и посмотрел прямо в глаза.

— Не знаю…, — сказал я тихо. Я действительно никогда об этом не задумывался. И продолжил, — Я хочу видеть землю сверху, как ее видят птицы. Я хочу быстро носиться на сверхзвуковом истребителе, чтобы бомбы и ракеты висели на крыльях, и никому не давать завоевать нашу страну. Я буду как Талалихин, как Покрышкин, или Голубев. Я хочу, чтобы мной гордились мои родители.

 41.norm 42.norm 43.norm 44.norm

 Дежурный повернулся ко мне и посмотрел на меня с изумлением.

— Неужели ты не понимаешь, что часовые из караула могли и даже обязаны были тебя застрелить за нарушение границы поста и за это получить отпуск как поощрение?

— Я не хотел делать плохого, я всего лишь смотрел и мечтал…

— По инструкции я должен вызвать милицию и сдать тебя в милицию. А если тебя поставят на учет, как трудновоспитуемого подростка, ты никогда не сможешь поступить в военное училище, у тебя даже не примут документы, потому что ты не благонадежный.

— Пожалуйста, не делайте этого, я честно больше сюда ни ногой!

В то время я не знал, что майор шутил на счет ареста. Он — тот самый дежурный по части, сам жить не мог без неба и без самолетов. Он, военный летчик, 15 лет отлетавший на боевых истребителях, год назад был списан с летной работы после травмы, полученной в результате неудачного катапультирования. Мои слова его затронули, он пожал мне руку и пожелал хорошо учиться в школе. После этого ефрейтор отвез меня, но как оказалось, не на гауптвахту, а на КПП.

Я сдержал свое обещание и больше ни ногой не появлялся за ограждение военного аэродрома. Теперь мне оставалось только наблюдать за полетами с крыши дома, что тоже было очень красиво.

Любимым зрелищем были полеты на закате строем. Очень красиво смотрелись на взлете разбегающаяся пара МиГов с длинными полосатыми языками пламени из сопла. Я сидел на крыше и, любуясь самолетами, представлял себя пилотом. Мне казалось, что нет большего счастья в жизни, чем управлять этой одиннадцати тонной сверхзвуковой машиной, которая на высоте свободно перемешается во всех направлениях. К слову, я до сих пор люблю полеты на закате — такой вид полетов называют сансет.

Я обожал слушать рассказы военных летчиков, особенно когда они говорили о перелетах в другие города. О том, как в течение сорока минут успевали слетать через Каспийское море в Баку и вернуться обратно. Особенно мне запомнился рассказ военного вертолетчика, который воевал в Афганистане. Он рассказывал о том, как душманы расстреливали вертолеты из английских ружей и как при выполнении боевой задачи одержимые не человеческой местью и азартом убийства наши стирали с земли целые поселки местных жителей.

Вполне естественно, что дома у меня была масса фотографий самолетов, военных журналов, которые по моей просьбе приносил с работы отец. Рисовал я только самолеты, причем безошибочно мог нарисовать МиГ 23 и МиГ 21.

— А ты не спрашивал у дедушки, почему он не стал летчиком и не летал? — перебила мой рассказ Мария.

— Дедушка к самолетам относился спокойно. Вообще, как офицер противовоздушной обороны, на самолеты он смотрел в основном через прицел зенитного орудия и особой любви к авиации не испытывал. Хотя его профессия была напрямую связана с авиацией. В связи со своей специальностью он хорошо разбирался в самолетах, он приносил домой каталоги военных самолетов НАТО. Поэтому в зарубежных военных самолетах я в детстве тоже хорошо разбирался.

— Это как ты хорошо разбирался в бандитах, когда служил в милиции, — с улыбкой пошутила Мария.

— Ты знаешь, удачное сравнение, — рассмеявшись ответил я и продолжил рассказ.

Я почувствовал, как на меня начинает действовать коньяк. Тепло стало раскатываться по организму.

— Когда я пошел в школу я узнал, что во Дворце пионеров работает авиамодельный кружек. В тот же вечер я на велосипеде был в помещении Дворца. Я увидел, как мальчишки чуть старше меня сами конструируют самолеты! Они изобретали модели — при этом сначала рисовали эскизы, затем рассчитывали параметры вес, размер, необходимый двигатель, центр тяжести, профили крыла, стабилизаторов, киля и многое другое. Эскизы превращались в чертежи в полный размер. После мальчишки своими руками мастерили эти самолеты и наконец испытывали, а потом и выступали с этими моделями на соревнованиях. Авиамодельный кружек — это то, что мне было нужно! И тут я встретился с первым в своей жизни испытанием. Это было испытание временем. Как оказалось, к моему разочарованию, в авиамодельный кружек брали мальчиков только с 11 лет и никаких исключений относительно меня делать не собирались. Для того, чтобы стать авиамоделистом, мне нужно было подождать всего лишь 4 года. Ну как я мог ждать, если авиационная жизнь оказалась совсем рядом со мной. Я подумал, что если мне нельзя делать модели самолетов, то, по крайней мере, мне никто не запретит смотреть, как это делают другие. Я упросил родителей записать меня в шахматную секцию. Дело в том, что шахматная секция находилась через стеклянную перегородку от авиамодельного кружка. И я мог периодически хотя бы смотреть за работой своих будущих друзей, общаться с ними до и после занятий.

Время прошло. Сначала я стал неплохим шахматистом. Научился ждать. Авиамоделистом я стал на год раньше, чем все остальные. Руководитель кружка — очень строгий дядька по фамилии Максимчук — дал добро на мои занятия с 10 лет. Через год я стал призером чемпионата области по авиамодельному спорту в классе схематическая модель планера. Был награжден поездкой в Артек. В Артеке за время отдыха сделал стендовую модель самолета ЯК-18, на котором учился летать Гагарин. Эта модель должна находиться в музее Гагарина в одноименной дружине. А вообще, авиамоделизм — это целая эпоха в моей детской жизни. В это время я занимался любимым делом, я конструировал и делал модели самолетов. После моего появления в кружке, у Максимчука появилась новая, а позже любимая поговорка. Заметив, что кто-то в кружке неактивно работает, он вызывал парня к двери и, чтобы слушали все, спрашивал: Ты зачем сюда пришел, проводить время? Сюда ходят работать, а если желаешь провести время — иди в шахматную секцию. Кто-то смеялся, но мне было не смешно.

Я рос. Днем учился в школе. Особое внимание уделял русскому языку, физике и математике — эти предметы нужно было сдавать при поступлении в училище. Свободными вечерами наблюдал за полетами МиГов, ждал каникул и перелетов в Россию. Выписывал журналы Юный техник, Моделист конструктор, брата упросил выпросить у родителей как для себя журнал Наука и жизнь. Ждал, искал и на сэкономленные на школьных пирожках деньги покупал в киосках польские журналы Моделярз. В 14 лет мог сконструировать и сделать любую модель самолета, отлично знал физику и математику.

 46.norm 47.norm 48.norm 45.norm

 Когда мне было 14 лет, отца перевели служить на Украину, и вся семья переехала. Собранные модели подарил кружку — порадовал ребят на прощанье. Их невозможно было перевести через треть земного шара. Да и дарить их друзьям было не жалко.

В новом городе авиамодельного кружка не оказалось. Однако был аэродром Харьковского военного авиационного училища летчиков, авиаремонтный завод и летная часть. Я понимал, что выхожу на финишную прямую, и через 2 года мне нужно будет поступать в летное училище. По-прежнему физика, математика, физкультура, военная подготовка и русский язык. В подростковом возрасте — никаких сигарет, никакого спиртного со своими одноклассниками. В девятом классе выбрал для поступления Бугурусланское училище гражданской авиации. В военное поступать побоялся по трем причинам — высокий рост, большой конкурс и слишком суровая дисциплина после поступления. Девятый класс закончил почти на отлично. Летом упросил родителей съездить в Бугуруслан, взять там программу для поступления, посмотреть на училище и поговорить с курсантами, как им учится. Зная мой настрой, меня отпустили вместе с братом. Мы поездом добрались до Оренбурга, а дальше на рейсовом самолете АН-2. К слову, выпускники училища летали именно на этом типе самолета. Поездка удалась. Я встретился и побеседовал с курсантами, с преподавателями и врачами. Курсанты и преподаватели сказали, что конкурс маленький для тех, кто прошел медкомиссию и профотбор. Поэтому посоветовали не заморачиваться на учебе, а заранее тщательно проверить здоровье. Врачи в училище сказали, что основные проблемы бывают с сердцем, носом и опорно-двигательным аппаратом. С училища я ехал довольным.

Мария слушала меня внимательно и смотрела на огонь, подперев руками голову. Я, вспоминая о пережитом в юности, немного распереживался и, положив в костер несколько толстых веток, продолжил рассказ.

— Приехав домой, находясь на летних каникулах и имея свободное время, я пошел в районную поликлинику проходить комиссию. Я просто был уверен, что каких-либо проблем со здоровьем у меня нет. К тому времени я имел приписное свидетельство райвоенкомата, для чего ранее неоднократно проходил комиссию в райвоенкомате. В детстве мне не производили операций и я не болел какими-то заболеваниями тяжелее гриппа. Помимо этого, я действительно чувствовал себя великолепно. Очень самоуверенно, с хорошим настроением я сдал анализы, прошел кардиограмму и стал ждать результата. Результаты анализов и кардиограммы были уже после обеда.

Я почувствовал, как волнуюсь. Сделал паузу, отхлебнул коньяка, посмотрел на играющие язычки пламени и продолжил рассказ.

— Я не хотел верить тому, что я услышал. В один день я узнал, что у меня шум в сердце, искривление носовой перегородки, сколиоз и повышенное содержание сахара в крови. И это только поверхностное обследование, при тщательном обследовании проблем со здоровьем мне пообещали значительно больше. Мне сейчас тяжело описать то состояние, в котором я находился. Все, чем я занимался все свое детство и юность, все, ради чего я старался и к чему стремился, все, во что я свято верил — показалось для меня несбыточным. Я понимал, что нужно попытаться забыть о мечте, сориентироваться в жизни, стать обычным школьником, который не знает, куда поступать на учебу и как отмазаться от армии. На следующее после этой трагедии утро я проснулся обычным школьником. У меня не было мечты и цели, я не знал, что в жизни нужно и как этого добиться. Зато я четко знал, что летать мне нельзя. С сентября в школу идти не хотелось. Перестал учить уроки, стал прогуливать занятия, попробовал сигареты. Я перестал отказывать друзьям в употреблении спиртного на школьных вечеринках. С успеваемостью скатился моментально. Появились двойки в четвертях. К успеваемости я относился очень спокойно. Я не знал, для чего я посещаю школу и зачем мне решать какие-то задачи, примеры, уравнения. На урок физики в первом полугодии десятого класса я попал дважды. Первый раз на тему по аэродинамике — хотелось все же узнать от учителя, как просчитывается установочный угол альфа с учетом профиля крыла. На что учитель мне ответа не нашел, да и вопроса не понял, но зато очередную двойку поставил. Второй раз, когда изучали двигатели внутреннего сгорания. На урок я принес авиамодельный двигатель и рассказал принцип его работы. Никто не понял, как двигатель внутреннего сгорания может быть двухтактным и работать не от свечи, а от компрессии. При том частоту оборотов регулировать объемом камеры сгорания.

— Опять двойку поставили? — серьезно спросила Мария.

— Нет, поставили пятерку и просили двигатель оставить как учебный экземпляр. Не помню, наверное, я его подарил учителю, потому, что нужно было побыстрее забывать об авиации и спускаться с небес на землю. Я как сейчас помню запах этого двигателя — он пах горелой смесью керосина, эфира и касторки. Я его хранил тщательно смазанным касторовым маслом чистым и аккуратным, как хранит оружие хороший охотник. Этот двигатель таскал пилотажные кордовые модели и как память для меня много значил. Я помню, как его покупал в очередном отпуске с родителями, как просил у мамы 9 рублей на него и при этом рассказывал ей, какой это классный двигатель и совсем недорогой по сравнению с Чешскими и ГДРовскими. Я до сих пор помню заводскую раковинку на шатуне и характерную царапину на рубашке цилиндра. Я и до сих пор узнал бы этот двигатель из массы аналогичных. Поэтому мне от него однозначно нужно было побыстрее избавляться.

Время шло. Нужно было заканчивать школу и все же определяться с судьбой. Я к этому готов не был, но больше всего я не был готов поступать на учебу хоть куда-нибудь. Как говорят учиться ради корочки или для того, что бы закосить от армии. Я немного подтянул успеваемость — окончил школу без двоек.

— Слушай, а я почему-то думала, что ты был в школе отличником, — не скрывая удивления спросила Мария.

— Нет. Я никогда тебе не говорил, что я был отличником. Отличником я был в училище милиции. К слову, ты родилась через месяц после того, как я его окончил. Но в то же время я тебе никогда не говорил о том, как я плохо закончил школу и о причинах этого.

После окончания школы, через две недели я уже работал на Чугуевском авиаремонтном заводе токарем. Понятное дело, что в обеденное время я находился в цехах, где стояли самолеты. Один только запах керосина уже сводил меня с ума. Опять это были все те же МиГ 23. Я любовался этими самолетами и с гордостью осознавал, что на этих самолетах вкручены несколько винтов, которые делал лично я!

В армию я пошел добровольно. Я вполне мог не идти служить. Во-первых, у врачей вызывало серьезное сомнение состояние моего здоровья — пригоден ли я к службе по состоянию здоровья? Во-вторых, я мог бы поступить в ВУЗ, где имелась военная кафедра. Но я был настолько морально сломлен, что не желал предпринимать каких-либо усилий для организации вопроса избежания военной службы. Тем более что к тому времени отец занимал довольно высокий пост в армии.

Когда пришло время идти в армию, я попросил отца содействовать тому, что бы я попал служить в авиацию. Отец выполнил мою просьбу и через месяц после своего совершеннолетия я был выстрижен под Котовского и оказался в школе младших авиационных специалистов в городе Острог. Прослужил я там два года — самолетов правда не видел, но носил голубые пагоны и день авиации для нас был праздником.

Я сделал паузу, подул на приготовленный напиток, который назвали чаем. Мария сидела задумавшись.

— Ну и что дальше? — поинтересовалась она.

— А дальше ты обо мне все знаешь. После прихода из армии через месяц познакомился с твоей мамой. А еще через два года появилась ты. Была учеба, работа, накопление средств. Не интересная жизнь, а как у всех.

— И ты забыл о мечте летать?

— На какое-то время мне казалось, что да. Но иногда со мной происходили странные случаи. К примеру, после очередного крепкого застолья после работы я без всякой надобности иногда приезжал в аэропорт. Зачем я это делал, я объяснить тогда себе не мог. Сейчас я понимаю, что приезжал туда вздохнуть свежесть летной атмосферы, от которой недавно был так недалеко, услышать обожаемые звуки ревущих двигателей, ощутить запах жженого керосина. Затем была учеба в школе пилотов, первый полет с инструктором, первый самостоятельный, первый на реактивном, первый на своем, первый по маршруту и т.д. Я думаю, что многое в воздухе со мной будет впервые. К примеру, сегодня — первая вынужденная.

— А как же ты сейчас летаешь с сахаром в крови и шумом в сердце? — оживилась Мария.

— Я лицензированный пилот и раз в два года прохожу полную медкомиссию. Причем, с каждым годом в связи с изменением возраста эта комиссия формально требовательнее и сложнее. Для того, что бы летать на любых самолетах, достаточно такого здоровья как у меня. Врачи говорят, что у меня вполне здоровое сердце, только оно работает немного не как у всех. Эта особенность не мешает летать. А о повышенном содержании сахара мне ничего больше не говорили — возможно, как говориться, перерос. Вообще, у меня довольно хорошее здоровье. Оно и было неплохим. Но в Советское время в авиационные училища принимали ребят с идеальным здоровьем. Я думаю, что и сейчас критерий отбора курсантов тоже очень строгий. Подготовка профессионального летчика обходится государству в миллион долларов. Обучаются как военные, так и гражданские летчики только в самых цивилизованных странах мира. Далеко не в каждой стране Евросоюза есть училища по подготовке летчиков. Украина и Россия пока еще готовят военных и гражданских летчиков и вертолетчиков. Мне пришлось когда-то говорить с китайским военным летчиком. Он рассказывал, что в Китае есть поговорка о том, что военный летчик государству обходится в столько золота, сколько весит сам.

спасатели

На часах было около трех ночи. Где-то на юго-западе мелькнул лучик света. Через несколько секунд лучик света мелькнул ближе и еще через пару секунд стал светить не мигая. Постоянно поддерживая мобильную связь, я понял, что это наши спасатели. В свою очередь, заметив костер, спасатели нас быстро нашли. Как оказалось, на помощь к нам приехал синий пикап под управлением Владимира. С ним приехал техник аэродрома Василий. Ребята привезли с собой бортовую сумку на мой тип самолета, два запасных фильтра, 60 литров бензина, баллон сжатого воздуха, свечи — в общем, все для того, чтобы подготовить самолет к вылету, спасти нас от голода и перелететь на аэродром.

Марии предложили перекусить привезенными продуктами, от чего она отказалась и пошла спать на заднее сиденье пикапа. А мы, осветив фарами нижнюю часть капота, принялись за работу.

Сразу была установлена причина неисправности. Как я и предполагал, в фильтре тонкой очистки топлива оказалась вода и песок. От этого прекратилась подача топлива, что вызвало перебои в работе двигателя и его остановку. Через час самолет был готов к взлету. За это время мы проверили работу мембраны карбюратора, свечей и магнето. Самолет был дозаправлен топливом, маслом и воздухом.

— Подвезете Марию к аэродрому после моего отлета? А там вы вместе поедем к ее матери, — поинтересовался для приличия я у Владимира.

— Да нет вопросов, испугалась, наверное, не по-детски, — с пониманием и готовностью оказать помощь ответил Владимир.

На улице стало прохладно. Я предложил ребятам чай собственного приготовления, картошку и лук. Ребята охотно согласились, добавив рацион привезенными продуктами. Мы сели к костру и, перекусывая, стали рассказывать друг другу авиационные басни — случаи, которые случались в полете у нас либо с нашими приятелями…

Через час после начала нашей беседы небо на востоке стало розовым, а еще через 20 минут видимость позволяла сделать взлет. Проснулись и стали свистеть первые утренние птицы. Густая роса лежала на траве и искрилась в лучах восхода. Местами, вдоль болотистых мест стоял туман. Меня этот туман совершенно не пугал, так как лежал не высоко, небольшими кусками и не мог сбить меня с ориентировки. Небо оставалось безоблачным, и день обещал быть жарким. Остатками воды мы залили костер, и я стал готовиться к полету.

Проснулась и вышла из автомобиля Мария. Солнце светило ей в глаза и от этого она щурилась. Поздоровавшись со всеми, она села на место второго пилота, одела наушники и пристегнула ремень.

— Маш, а может быть тебе лучше поехать на автомобиле? — осторожно спросил у нее я, — на аэродроме ты будешь через полтора часа. К этому времени я только успею обслужить и зачехлить самолет.

— Я хочу с тобой, — как будто бы ничего вечером не случилось, уверенно ответила Мария.

— Ты уверена, что желаешь со мной лететь дальше? Несколько часов назад мы совершили вынужденную посадку. Для абсолютного большинства людей этого было бы достаточно, чтобы никогда больше в жизни не подходить к самолету. Я понимаю этих людей. Неужели ты не боишься лететь со мной дальше? — не скрывая удивления, спросил я.

— Совершенно не боюсь. Сегодня ночью я поняла, что самолетом управляешь не ты, а твоя душа, судьба и сердце. Полет для тебя — это и есть твоя жизнь. Летать тебе дано Богом и поэтому, пока ты принимаешь правила стихии, с тобой и твоими пассажирами ничего случиться не может. Так что, как это у вас — от винта!

— Есть от винта, — с удивлением и радостью ответили хором я и Василий, и я нажал на кнопку старта.

Через 25 минут наш самолет катился по грунтовой полосе аэродрома Ключи. Такого красивого неба и утра я не помню за время всей своей летной жизни. Настроение было просто класс! Яркое синее небо, белые облака, которые в виде тумана лежали перинами в ущельях гор, покрытых свежей зеленой некошеной травой. Во время полета полное отсутствие турбулентности — земля еще не прогрелась. После запуска двигателя влажный утренний воздух обрисовал вокруг винта белый дымящийся круг. Вокруг нас свежий горный воздух, который выше нас приобретал синий цвет и переходил в небо. Восходящее сзади по курсу солнце окрасило в розовый цвет острые верхушки лысых гор.